Читая "Политолог" Проханова
Dec. 25th, 2006 10:32 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
iskatelПроханыч, конечно, редкостная политическая проститутка; (а уж учитывая его поворот в последние месяцы...) но он гениальный писатель. И то, что его называют Золотое Перо России - полностью заслужено.
Некто под псевдонимом A257X тогда написал небольшое продолжение к роману - талантливо и полностью в стиле Проханыча, я сначала даже подумал, что это авторское.
я это уже приводил пару мес. назад - но считаю, что этот шедевр должен висеть везде, где упоминается "Политолог" Проханова.
(прочитано на форуме газеты 'Завтра' , дата сообщения 25/11/05 01:58:23)
"Среди пестрого многообразия громко говорящих, беспрерывно гомонящих, глухо пьющих и трубно блюющих голов Стрижайло заметил и вдохновенно нестриженную седеющую шевелюру писателя Краснопрахова. Стрижайло давно распознал суть и внутреннюю энергетику этого человека. Как художник, он был одарен необычайным талантом и силой слова, как профессиональный писатель он набрел на удивительную удачу - неиссякаемый источник вечного, высокого, космического, почти мучительного вдохновения. Все безобразия и мерзости, все несправедливости и отвратительные, мучительные картины погибели, встававшие в годы смерти его Родины, стали для Краснопрахова вдохновляющей силой, чрезвычайно, сверх всякой меры возбуждающей его артистическую натуру, поднимающей его талант на мистическую, сверхневидимую высоту. Это вдохновение росло исподволь, с начала разорения державы, и со временем искусство Краснопрахова стало приобретать признаки волшебной притягательности, черты необычайного, чарующего, ангело-упырейского полета. Чем больше и бесстыднее глумились над Россией ее мучители, тем ярче, злее, метче, неотразимее чеканилась фраза Краснопрахова. Чем горше корчилась в неизъяснимых, непонятных муках великая страна, тем блистательней, элегантнее, оригинальнее становились эпитеты, метафоры, аллегории мастера. Чем невыносимее становилась жизнь в умирающих городах и селах России, чем безнадежней и глуше были стоны, доносившиеся из этих уголков, тем более вдохновенным, великолепным, красочным и масштабным делался стиль этого большого литератора. Можно сказать, что талант Кпаснопрахова был подобен свету болотных огней, когда умирающая фауна шлет миру сигналы странной завораживающей красоты.
Стрижайло давно был знаком с Краснопраховым, и всегда поражался природе такого рода гения: он впитывал в себя все зло и всю несправедливость бытия и преображал это в фейерверк мистического озарения, религиозного пламенения, кафкианского абсурдизма, раблезианского остроумия, де-садовской фривольности, вольтерианского вольнодумтсва, свифтовского сарказма, блоковского вслушивания в мир. Но как только фейерверк угасал, как только с прощальным треском, словно ракета 'Тополь-М', исчезала в небе последняя ослепительная искра, после всего этого оставалось только темное, немое русское пространство, белесые, вонючие, как волосы русалки, струйки дыма и все то же, неизбывное, постоянное, как ход луны, несчастье великой Родины.
Каждую неделю в стране проходили страшные, ужасные события, и каждую неделю газета Краснопрахова 'К Завтраку' выдавала очередной политико-поэтический шедевр на эту тему , заставлявший читателей плакать, проклинать гонителей, молиться за Русь, за Советский Союз, за Краснопрахова, организовывать виртуальные партизанские отряды и принимать схиму. Спустя несколько дней все это как-то утихало. Неделя - и все повторялось вновь. Молитвы, проклятия, виртуальные мстители. . .
Краснопрахов сделал из непрекращающегося несчастья Родины свою пищу, свой корм, он питался им, как голотурия, как трепанг-грунтоед, впитывал его во все клетки артистического тела, упивался громадностью, апокалиптичностью происходящего и постепенно приходил в состояние, известное лишь пророкам и гениям . Чем хуже было стране, тем больше было этой художнической пищи. В горе России он нашел свое вдохновение, оно страшно возбуждало его, оно возносило его на головокружительные, фантастические, небывалые высоты божественного искусства, где разреженный воздух рвал легкие и блаженный дух осенял главу. Вся горячечная энергия людского гнева, вся электрическая, сине-белая вольтова дуга ненависти народа к его мучителям разряжалась, находила свое абсолютное, совершенное выражение в неподражаемых по блеску и таланту эссе Краснопрахова. И на этом, собственно, все и заканчивалась.
Так получалось, что все фигуры, которые газета 'К Завтраку' предлагала своему народу в качестве национальных лидеров, оказывались впоследствии стопроцентными предателями. Генерал Лебедь, отдавший в критический момент все свои голоса Ельцину. Руцкой, избранный при поддержке коммунистов и газеты 'К Завтраку' губернатором и тут же запретивший митинг КПРФ. Жириновский, обещавший въехать в Кремль на белом коне и оказавшийся троянским конем в стане оппозиции. Интеллектуально-экзальтированный евразиец со странной фамилией Удугин, окормлявший читателей 'К Завтраку' своими регулярными излияниями и ставший впоследствии одним из идеологов режима Ва-Ва. . . Но самый непревзойденный шедевр в этой области, то, по мнению Стрижайло, чем мог по праву гордиться и всегда по праву гордился Краснопрахов, - это многолетняя, упорная, абсурдная, изматывающая раскрутка Дышлова. 'Дышлов, побеждай!' - как бы в насмешку писала газета 'К Завтраку', обращаясь через головы несчастного народа к снеговику с утиным носом. 'Дышлов - фанерный ястребок, бьет в хвост Мессера-Ельцина!' Ястребок с утиным носом! Стрижайло визжал от восторга. 'Дышлов -это народный вождь, берущий у него, у народа, энергию гнева для праведной борьбы'. Стрижайло это так понимал, что еще немного народной энергии перейдет к снеговику, и он превратится в неприличную лужицу. Править страной будет немного воды - в раже орал Стрижайло. Да здравствует Фалес! Голосуй Фаллосом! Гениально!
Поскольку тень люциферова крыла накрывала Россию все более и более, пропорционально рос и мужал талант Краснопрахова. Он уже не воспринимался маргиналом в среде приличных литераторов, и однажды даже удостоился всероссийской литературной премии 'Бюстгальтер года', чем породил неисчислимое число завистников. Во многих достойных изданиях стали публиковать рецензии на сочинения 'г-на Краснопрахова', а подвизавшийся в газете 'К Завтраку' литературный критик Благодаренко сравнил Краснопрахова с Данте, никак не меньше.
Пиком всей этой деятельности явился роман 'Гинеколог'. В тот год произошла в России страшная, страшная вещь. Ужас происшедшего был столь велик, что вышедший роман явился, по закону обратной связи, наилучшим в творчестве Краснопрахова. Ничто ранее написанное не могло сравниться с ним. Страшное творческое возбуждение, настигшее Краснопрахова, было столь велико, что каждую главу своего романа он заканчивал порнографической сценой. Этим, собственно, и определялось название сочинения. Это ничего, что написано местами было крайне небрежно. При описании лесбийской сцены у одной из барышень оказались груди, а у другой - почему-то сферы. Но ведь то русский космизм, мистика, трагедия земли русской - а тут какие-то сферы.
В самый разгар кампании по раскрутке литературного новоиспеченного труда, когда заседали круглые столы и устраивались искрометные презентации, вдруг пополз слушок, что фамилия Краснопрахова вовсе не Краснопрахов. Что это псевдоним. Что никакой он не Краснопрахов, а Потроханов. Сын Потрошкова. Или брат. Или деверь. Тут все путались.
Стрижайло ржал."
Некто под псевдонимом A257X тогда написал небольшое продолжение к роману - талантливо и полностью в стиле Проханыча, я сначала даже подумал, что это авторское.
я это уже приводил пару мес. назад - но считаю, что этот шедевр должен висеть везде, где упоминается "Политолог" Проханова.
(прочитано на форуме газеты 'Завтра' , дата сообщения 25/11/05 01:58:23)
"Среди пестрого многообразия громко говорящих, беспрерывно гомонящих, глухо пьющих и трубно блюющих голов Стрижайло заметил и вдохновенно нестриженную седеющую шевелюру писателя Краснопрахова. Стрижайло давно распознал суть и внутреннюю энергетику этого человека. Как художник, он был одарен необычайным талантом и силой слова, как профессиональный писатель он набрел на удивительную удачу - неиссякаемый источник вечного, высокого, космического, почти мучительного вдохновения. Все безобразия и мерзости, все несправедливости и отвратительные, мучительные картины погибели, встававшие в годы смерти его Родины, стали для Краснопрахова вдохновляющей силой, чрезвычайно, сверх всякой меры возбуждающей его артистическую натуру, поднимающей его талант на мистическую, сверхневидимую высоту. Это вдохновение росло исподволь, с начала разорения державы, и со временем искусство Краснопрахова стало приобретать признаки волшебной притягательности, черты необычайного, чарующего, ангело-упырейского полета. Чем больше и бесстыднее глумились над Россией ее мучители, тем ярче, злее, метче, неотразимее чеканилась фраза Краснопрахова. Чем горше корчилась в неизъяснимых, непонятных муках великая страна, тем блистательней, элегантнее, оригинальнее становились эпитеты, метафоры, аллегории мастера. Чем невыносимее становилась жизнь в умирающих городах и селах России, чем безнадежней и глуше были стоны, доносившиеся из этих уголков, тем более вдохновенным, великолепным, красочным и масштабным делался стиль этого большого литератора. Можно сказать, что талант Кпаснопрахова был подобен свету болотных огней, когда умирающая фауна шлет миру сигналы странной завораживающей красоты.
Стрижайло давно был знаком с Краснопраховым, и всегда поражался природе такого рода гения: он впитывал в себя все зло и всю несправедливость бытия и преображал это в фейерверк мистического озарения, религиозного пламенения, кафкианского абсурдизма, раблезианского остроумия, де-садовской фривольности, вольтерианского вольнодумтсва, свифтовского сарказма, блоковского вслушивания в мир. Но как только фейерверк угасал, как только с прощальным треском, словно ракета 'Тополь-М', исчезала в небе последняя ослепительная искра, после всего этого оставалось только темное, немое русское пространство, белесые, вонючие, как волосы русалки, струйки дыма и все то же, неизбывное, постоянное, как ход луны, несчастье великой Родины.
Каждую неделю в стране проходили страшные, ужасные события, и каждую неделю газета Краснопрахова 'К Завтраку' выдавала очередной политико-поэтический шедевр на эту тему , заставлявший читателей плакать, проклинать гонителей, молиться за Русь, за Советский Союз, за Краснопрахова, организовывать виртуальные партизанские отряды и принимать схиму. Спустя несколько дней все это как-то утихало. Неделя - и все повторялось вновь. Молитвы, проклятия, виртуальные мстители. . .
Краснопрахов сделал из непрекращающегося несчастья Родины свою пищу, свой корм, он питался им, как голотурия, как трепанг-грунтоед, впитывал его во все клетки артистического тела, упивался громадностью, апокалиптичностью происходящего и постепенно приходил в состояние, известное лишь пророкам и гениям . Чем хуже было стране, тем больше было этой художнической пищи. В горе России он нашел свое вдохновение, оно страшно возбуждало его, оно возносило его на головокружительные, фантастические, небывалые высоты божественного искусства, где разреженный воздух рвал легкие и блаженный дух осенял главу. Вся горячечная энергия людского гнева, вся электрическая, сине-белая вольтова дуга ненависти народа к его мучителям разряжалась, находила свое абсолютное, совершенное выражение в неподражаемых по блеску и таланту эссе Краснопрахова. И на этом, собственно, все и заканчивалась.
Так получалось, что все фигуры, которые газета 'К Завтраку' предлагала своему народу в качестве национальных лидеров, оказывались впоследствии стопроцентными предателями. Генерал Лебедь, отдавший в критический момент все свои голоса Ельцину. Руцкой, избранный при поддержке коммунистов и газеты 'К Завтраку' губернатором и тут же запретивший митинг КПРФ. Жириновский, обещавший въехать в Кремль на белом коне и оказавшийся троянским конем в стане оппозиции. Интеллектуально-экзальтированный евразиец со странной фамилией Удугин, окормлявший читателей 'К Завтраку' своими регулярными излияниями и ставший впоследствии одним из идеологов режима Ва-Ва. . . Но самый непревзойденный шедевр в этой области, то, по мнению Стрижайло, чем мог по праву гордиться и всегда по праву гордился Краснопрахов, - это многолетняя, упорная, абсурдная, изматывающая раскрутка Дышлова. 'Дышлов, побеждай!' - как бы в насмешку писала газета 'К Завтраку', обращаясь через головы несчастного народа к снеговику с утиным носом. 'Дышлов - фанерный ястребок, бьет в хвост Мессера-Ельцина!' Ястребок с утиным носом! Стрижайло визжал от восторга. 'Дышлов -это народный вождь, берущий у него, у народа, энергию гнева для праведной борьбы'. Стрижайло это так понимал, что еще немного народной энергии перейдет к снеговику, и он превратится в неприличную лужицу. Править страной будет немного воды - в раже орал Стрижайло. Да здравствует Фалес! Голосуй Фаллосом! Гениально!
Поскольку тень люциферова крыла накрывала Россию все более и более, пропорционально рос и мужал талант Краснопрахова. Он уже не воспринимался маргиналом в среде приличных литераторов, и однажды даже удостоился всероссийской литературной премии 'Бюстгальтер года', чем породил неисчислимое число завистников. Во многих достойных изданиях стали публиковать рецензии на сочинения 'г-на Краснопрахова', а подвизавшийся в газете 'К Завтраку' литературный критик Благодаренко сравнил Краснопрахова с Данте, никак не меньше.
Пиком всей этой деятельности явился роман 'Гинеколог'. В тот год произошла в России страшная, страшная вещь. Ужас происшедшего был столь велик, что вышедший роман явился, по закону обратной связи, наилучшим в творчестве Краснопрахова. Ничто ранее написанное не могло сравниться с ним. Страшное творческое возбуждение, настигшее Краснопрахова, было столь велико, что каждую главу своего романа он заканчивал порнографической сценой. Этим, собственно, и определялось название сочинения. Это ничего, что написано местами было крайне небрежно. При описании лесбийской сцены у одной из барышень оказались груди, а у другой - почему-то сферы. Но ведь то русский космизм, мистика, трагедия земли русской - а тут какие-то сферы.
В самый разгар кампании по раскрутке литературного новоиспеченного труда, когда заседали круглые столы и устраивались искрометные презентации, вдруг пополз слушок, что фамилия Краснопрахова вовсе не Краснопрахов. Что это псевдоним. Что никакой он не Краснопрахов, а Потроханов. Сын Потрошкова. Или брат. Или деверь. Тут все путались.
Стрижайло ржал."
