![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
iskatelТы с работы вернёшься поддатым,
Весь в грязи, в синяках и без шляпы,
Сразу ужин потребуешь матом,
Распускать станешь наглые лапы.
Я яичницу быстро поджарю
И небрежно швырну сковородку.
Ты покрутишь опухшею харей,
Из загашника вытащишь водку.
Проглотив вожделенную дозу,
Будешь долго разыскивать спички,
И слюнявя во рту папиросу,
За столом захрапишь по привычке.
Я тебя дотащу до дивана,
Сброшу на пол штаны и ботинки,
Потому что, хотя ты и пьяный,
Но с тобою мы - две половинки.
Я укрою тебя, причитая:
"Ну, за что мне такая награда?"
И налью себе рюмку до края...
Я ж люблю тебя всё-таки, гада.
http://zadorno.com/archives/010847.html
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2004-11-03 06:38 am (UTC)no subject
Date: 2004-11-04 12:13 am (UTC)no subject
Date: 2004-11-04 10:04 am (UTC)ты его точно сюда писала?
no subject
Date: 2004-11-04 05:20 am (UTC)no subject
Date: 2004-11-04 10:05 am (UTC)no subject
Date: 2004-11-06 03:21 pm (UTC)ЧЕТВЕРО ЗА СТОЛОМ
«Итак, — начал дядя Фредерик, — мы ничего не значим, потому что ничем не можем управлять». Человек, который встречал их на платформе, Георгий Иванович, отпил из огромной рюмки, зажег сигарету и очень медленно ответил: «Смысл в том, где поставить ударение. Мы не можем управлять, потому что еще не превратились в то, что может или могло бы управлять. Следовательно, мы и не должны этого делать. Каждый учитель учит, как может, а ученик — учится, как может. Но не дело учителя управлять учеником, хотя тот может — то есть для него возможно научиться управлять по крайней мере самим собой. Реально управлять другим— значит быть сознательным орудием, инструментом судьбы другого».
Невысокая, худая и, несомненно, очень красивая девушка по имени Джоанна спросила: «А судьба, она у всех есть, да?» «Никак нет, — рассмеялся Фредерик, — судьба это — название, обозначение определенного уровня сознания; на уровнях более низких — так же как и более высоких — о ней невозможно говорить». «А как я могу знать — могу я управлять или нет?» — неожиданно спросил Ника. Георгий Иванович поднял рюмку и спросил:
«Ты знаешь, что я пью?» — «Нет. Но это, наверное, вино или портвейн». Все засмеялись, а Джоанна поцеловала Нику в затылок, отчего у того пот потек со лба прямо ручьем. «Это —арманьяк, — торжествующе произнес Георгий Иванович, —но я не думаю, чтобы тебе было необходимо это знать до того, как я тебя об этом спросил. Теперь же, когда я тебе уже сказал, что я пью, тебе нет более нужды об этом знать, ибо мы уже зафиксировали это как бессознательный, объективный факт, о котором, как о таковом, и говорить больше нечего. Твой же вопрос об управлении относится к тому, что не может быть зафиксировано как бессознательный, объективный факт. Оттого — возможна нужда, или необходимость, в возвращении к нему, в повторении его снова и снова. Делая это, ты будешь фиксировать сознательный факт присутствия в тебе потенции управления. Но знать — ты не можешь, и в этом «не могу» ты фиксируешь сознательное «могу» и оттого подпадаешь под действие направленное — то есть, управление судьбы. Вопрос, который ты мне задал, надо задавать себе постоянно, и в это время, в момент задавания этого вопроса, ты не должен думать ни о чем другом. Тогда появится первое основание, начальная опора для вспоминания себя (RECOLLECTION — он произнес слово по-английски). И пока ты будешь это делать, никакая сила в мире не сможет превратить тебя в объективный, бессознательный факт, мой маленький лакей!»
Ника: А разве я — лакеи?
Г. И.: Отучись спрашивать до того, как успел осознать всю ситуацию разговора, ибо твой вопрос есть пример реакции непонимания, а не попытки понимания. Ты же не спросил меня, что такое арманьяк? Да? Но вернемся к тому, что я пью. Я сказал уже, что к этому не надо возвращаться как к бессознательному факту. Однако каждый бессознательный факт может заиметь смысл. Тогда, скажем, факт, что я пью арманьяк, а не мартель или полиньяк, может быть объяснен мною тебе в смысле сознания и, таким образом, сам превратится в факт сознания. Дальше. Подумай, ты — человек, но глупый, как бессознательная вещь, могущая тем не менее служить какой-то сознательной цели, ну, скажем, как ключ или лопата. Потом что-то происходит, и ты действительно начинаешь понимать, что ты — глупый, как ключ или лопата. Это — твой первый шаг от бессознательной объективности к сознательной субъективности. Шаг, имеющий своим последствием то, что, даже оставаясь еще глупым, ты уже более не можешь служить «разумной цели другого», то есть не можешь быть употребляемым объектом. Это — начало прекращения механической жизни.
Джоанна: А следующий шаг будет переходом от сознательной субъективности к объективности сознания, не правда ли?
...и дальше
Date: 2004-11-06 03:22 pm (UTC)Джоанна: А что такое — «другой случай»? Другая реинкарнация — да?
Г.И.: Забудь, Бога ради, о реинкарнации, о метапсихозе, о карме. Эти термины — подножный корм для объективных идиотов. Эти термины могут только начинать употреблять те люди, которые не только перешли от бессознательной объективности к сознательной субъективности, не уже пробуют, пытаются отринуть свою сознательную субъективность и «перескочить» в объективность сознания. Что же касается «другого случая», то он является другим во времени и месте, но для того же, что раньше было субъективным сознанием, не знавшим, что оно — объективное.
...я совершенно не умею делать это нормально, терпи...
Date: 2004-11-06 03:23 pm (UTC)Г.И.: Да, но это — так, только если сейчас и здесь работает сознание, фиксирующее с е б я (а не «тебя»!) сейчас и здесь.
Фредерик: Но не могу ли я сделать из этого вывод, что без моего сознания сами «сейчас и здесь» не существуют?
Г.И.:Никак не можешь, ибо, чтобы быть временем и местом твоего сознания, «сейчас и здесь» должны и без твоего сознания существовать как модификации безличностной объективности сознания. Нынешняя одержимость огромного числа людей «временем», «периодом», «историей» привела к тому, что Учители Сознания стали все более и более подчеркивать, усиливать вне-временную сторону сознания. А это, увы, привело к тому, что Учители Времени почти исчезли и знание о времени стало величайшей редкостью.
Джоанна положила мягкую ладонь на Никин мокрый лоб и спросила: «А что станет с этим маленьким хорошеньким моим?»
Ника: Мы едем в Испанию, и я буду учить испанский. Вернее — уже два дня учу. Но, как это я понимаю, то, о чем здесь говорят, уже было мне сказано кем-то.
Г.И.: Ты видишь в этом повторение?
Ника: Нет. Скорее — какое-то «одно», хотя и в разных местах.
Фредерик: Сказано: т о — одно, места и тела — многие и разные. Что же остается?
Ника: Я очень устал и не могу отвечать.
Г.И.: Остается время. Время такого именно мышления, как твое и отчасти Фредерика.
Джоанна: Но что же станет с нежнейшим мальчиком?
Г.И.: Что с ним станет? Он был почти подготовлен к э т о м у времени, когда пять дней назад Фредерик вытащил его из т о г о, как маслину из плотно набитой банки.
Джоанна: И его, наверное, будут любить хрупкие французские женщины, вместо русских, широких и крепких.
Фредерик: Боюсь, что им придется подождать немного.
Г.И.: Если они останутся в живых, когда можно будет уже не ждать. Объективные идиоты всех стран еще протестуют против грядущей войны, не замечая, что они сами ее уже давно начали. Война кретинов против кретинов с целью уничтожения как можно большего количества кретинов! — резко Джоанне: — Перестань работать на Дьявола Несознания. Твоя претензия на жалость не скроет твоей боязни мышления. Что станет с мальчиком? Он станет лицом к лицу с э т и м временем, а потом оставит его, когда этому наступит срок. Как, полагаю, и остальные беседующие. Нам придется остаться в живых, ибо мы этому времени не принадлежим.
Джоанна: Но я уже его обожаю! И если вы столь странно уверены, что он не пострадает от чего-нибудь страшного и смертельного, то я хочу больше всего, чтобы он не страдал от отсутствия наслаждений .
Все засмеялись. Кроме Ники, который не смеялся, даже рассказывая мне об этом через сорок лет.
Фредерик: Боюсь, что в Бильбао не будет недостатка в наслаждениях и страданиях.
Г.И.(Джанне): Если ты это—о с в о е м наслаждении, то не переноси это на мальчика. Он сегодня для нас повод для метафизической рефлексии, а не для твоих неотрефлексированных эротических планов. Согласен, эротизм входит в метафизику, но здесь твое ч у в с т в о никому не интересно, пока оно не будет трансформировано в сознательный факт. Ты же не хочешь этой трансформации оттого, что боишься смерти. И напрасно, ибо тебе, как и мальчику, я уже обещал, что вы оба — выживете, хотя наслаждения при этом я не гарантировал.
Фредерик: Страшновато, а? Как перед долгой и трудной хирургической операцией, когда знаешь, через что придется пройти, притом что знаешь, что пройдешь все-таки. Но операция-то — под наркозом, а как проскочить через эпоху?
Г.И.: Нет, это — те, кто не проскочат, те умрут под наркозом массового страха, энтузиазма или злобы. Нам же придется переносить все каждый раз заново, и абсолютно сознательно.
Джоанна: А цена— жизнь?
Г. И.: Цены — нет. Там это не так устроено. Мы не пощажены за наше сознание. Мы пощажены и, независимо от этого, — осознаем.
наконец!
Date: 2004-11-06 03:24 pm (UTC)Джоанна: Хочу. В одной стране — не этой — говорят: любовь знает сама.
Г.И.: А ты не думай, как в одной стране. Тогда каждая секунда эроса будет тобой осознана, как каждая секунда войны.
Джоанна: А это — не медленная ли пытка вместо мгновенной смерти?
Фредерик: Выбирать нам не приходится, раз все дело уже решено, и именно таким образом.
(А. Пятигорский. Философия одного переулка)